«Без собственной промышленности страна не может быть вполне независимой и самостоятельной: политическая и финансовая её самостоятельность будут только призрачными» — С. Ю. Витте, «Воспоминания»
По итогам заседания совета при президенте по стратегическому развитию и национальным проектам, которое прошло 8 декабря, глава государства поручил кабмину и Центробанку восстановить темпы роста экономики и инвестиций, одновременно удержав инфляцию в коридоре 4–5% к концу этого года. Поручение Президента Российской Федерации о необходимости одновременного достижения двух макроэкономических целей — роста производства и снижения инфляции до 4-5% — является не столько задачей экономической политики, сколько вызовом существующей парадигме кредитно-финансового регулирования. С точки зрения теории управления, любая цель становится достижимой лишь в той мере, в какой система располагает адекватными инструментами воздействия на управляемый объект, однако исторически сложившаяся монетаристская доктрина Центрального банка создаёт логическую антиномию, в рамках которой эти цели оказываются несовместимыми. Для стимулирования роста производства экономическая теория предписывает снижение ключевой ставки и удешевление кредита, тогда как для подавления инфляции монетаристская модель требует повышения ставки и сжатия денежной массы — это противоположные действия, исключающие друг друга в пределах единого инструментария.
Сложившееся противоречие не является случайным техническим просчётом, а представляет собой закономерное следствие методологической редукции, когда сложный феномен экономической динамики сводится к единственному параметру денежной массы, а многообразие инструментов управления замещается универсализацией ключевой ставки. В условиях санкционного давления и структурной трансформации российской экономики вопрос кредитно-финансовой политики связан напрямую с концепцией экономического суверенитета и способностью государства к самостоятельному целеполаганию вопреки внешним доктринальным предписаниям.
Порочный круг монетаристской политики
Монетаристская доктрина, восходящая к теоретическим построениям Милтона Фридмана, постулирует универсальную зависимость между объёмом денежной массы и уровнем цен, формулируя инфляцию как исключительно монетарный феномен (monetary phenomenon). Следуя этой логике, Центральный банк Российской Федерации в 2024 году повысил ключевую ставку до беспрецедентных 21%, рассчитывая через сжатие денежной массы подавить инфляционное давление, однако результат оказался противоположным ожидаемому: инфляция не снизилась, а выросла с 7,4% в 2023 году до 8,9% в 2024-м, при том, что ставка оставалась неизменной на уровне 16% в предшествующий период снижения инфляции.
Объяснить этот парадокс можно лишь выйдя за пределы монетаристской схемы, обращаясь к анализу ценообразования на основе организационно-технологического подхода. Повышение ключевой ставки до 21% увеличивает процентную нагрузку на экономику до 23% ВВП, что составляет 35,4 триллиона рублей ежегодно, при этом процентные расходы хозяйствующих субъектов неизбежно включаются в себестоимость продукции и отражаются в ценах товаров. Таким образом, инструмент, призванный подавлять инфляцию, сам становится её генератором, замыкая порочный круг: высокая инфляция провоцирует повышение ставки, что увеличивает процентную нагрузку и себестоимость, порождая дополнительную инфляцию, которая вновь требует повышения ставки. Одновременно высокая ставка удорожает кредитование реального сектора производства, что приводит к падению объёмов производства, сокращению предложения товаров на рынке и, как следствие, к дефицитной инфляции — ещё одному механизму роста цен, парадоксальным образом порождённому антиинфляционной политикой.
Методологическая ошибка
Ключевая ошибка монетаристской модели состоит в унификации феномена инфляции, в игнорировании качественного различия между её компонентами. Количественная декомпозиция инфляции 2022 года (общий уровень 11,9%) демонстрирует следующую структуру: импорт инфляции составил 8,4% (70,6% от общей), внутренняя инфляция, обусловленная денежной массой — 2,4% (20,2%), структурная инфляция (монополизм, логистика) — 1,1% (9,2%). Иными словами, почти четыре пятых российской инфляции имеют немонетарное происхождение и структурно не зависят от объёма денежной массы в обращении.
Импортная инфляция (import-driven inflation) определяется внешними факторами: динамикой валютного курса, мировыми ценами на сырьё и готовую продукцию, санкционными ограничениями, структурной зависимостью от импорта технологий и потребительских товаров. Коэффициент импортозависимости российской экономики составляет порядка 40%, что означает: почти половина конечного потребления обеспечивается за счёт внешних поставок, цены на которые формируются за пределами юрисдикции России и не подчиняются воздействию монетарных инструментов ЦБ. Попытка подавить импортную инфляцию через сжатие денежной массы является ошибочной: инструмент применяется к объекту, на который он не способен воздействовать, но при этом создаются деструктивные побочные эффекты в виде разрушения производства и роста процентной нагрузки.
С точки зрения теории управления, эффективная антиинфляционная политика требует дифференцированного применения финансовых инструментов к различным компонентам инфляции, что предполагает отказ от монетарной политики в пользу более эффективной модели управления. Для импортной инфляции (70-80% структуры) адекватными инструментами являются импортозамещение, переход на расчёты в рублях и валютный контроль; для внутренней инфляции (20-25%) — целевое беспроцентное финансирование производственных отраслей и повышение производительности труда; для структурной инфляции (5-10%) — антимонопольные меры и развитие логистической инфраструктуры. Ключевая ставка в такой модели перестаёт быть универсальным регулятором, становясь лишь вспомогательным инструментом тонкой настройки внутренней финансовой компоненты.
Альтернативная модель: от редукции к системности
Достижение поставленных президентом целей всё же возможно при системном подходе через координацию разнородных инструментов. Снижение ключевой ставки с текущих 21% до целевых 5-7% может предоставить колоссальные ресурсы: процентная нагрузка в этом случае сокращается с 23% до 12% ВВП, что эквивалентно 18 триллионам рублей ежегодно — сумме, превышающей совокупный федеральный бюджет образования, здравоохранения и фундаментальной науки. Эти высвобожденные средства могут быть направлены на инвестиции в производственные мощности, обеспечивая рост выпуска продукции, увеличение предложения на внутреннем рынке и, следовательно, снижение дефицитного давления на цены.
Одновременно программа импортозамещения, нацеленная на снижение коэффициента с 40% до 25% через развитие приоритетных отраслей — машиностроения, электроники, фармацевтики — воздействует непосредственно на доминирующую компоненту инфляции, замещая дорогостоящий импорт отечественным производством и разрывая механизм подверженности внешних ценовых шоков во внутреннюю экономику. Переход к использованию национальных валют в рамках механизмов БРИКС+ действительно может создать дополнительную защиту от валютных спекуляций и внешнего давления на курс рубля. Таким образом достигается синергетический эффект: снижение ставки стимулирует производство, импортозамещение подавляет основную компоненту инфляции, рост производства увеличивает предложение и дополнительно снижает ценовое давление — цели роста и снижения инфляции перестают быть антагонистичными, становясь взаимоподдерживающими в новой парадигме управления.
Количественное моделирование альтернативного сценария на трёхлетний горизонт демонстрирует принципиальную достижимость поставленных целей: постепенное снижение ставки в сочетании с программой импортозамещения обеспечивает суммарный рост ВВП порядка 32% при снижении инфляции до целевого диапазона 4-5%. Критически важно, что эта модель опирается не на спонтанные рыночные механизмы, а на целенаправленное государственное управление экономическими процессами, что соответствует исторической традиции российской экономической мысли Сергея Юрьевича Витте (вынесенной в эпиграф статьи), до современной школы стратегического планирования.
Выводы
Монетаризм, возникший в историческом контексте послевоенной американской экономики и закреплённый в системе международных правовых норм, известных как Вашингтонский консенсус, представляет собой не универсальный закон экономической науки, а идеологическую конструкцию колонизаторской политики через мировые деньги и делёкую от экономической науки. Механическое перенесение этой доктрины в контекст управления российской экономики является прямым следствием утери экономического суверенитета вследствие развала СССР и является для Российского государства не просто неэффективным, а прямым разрушением производственного и научно-технического потенциала с генерацией того самого феномена (инфляции), против которого монетаристские инструменты формально направлены.
Вопрос о возможности выполнения президентского поручения — это вопрос политической воли руководства России к переходу от идеологизированных постулатов монетаризма к научной методологии, к формированию суверенной экономической политики, укоренённой в специфике российской хозяйственной системы и исторической традиции государственного управления. Цена отказа от такого сдвига измеряется не только ежегодными потерями 18 триллионами рублей, но и утратой способности государства к самостоятельному целеполаганию в области экономики, что в условиях глобальной конфронтации равносильно утрате не только экономического суверенитета, но и государственности в целом. Насколько управленческая элита России способна к таким реформам и переосмыслению своей прежней деятельности, чтобы уйти от монетаристской догмы либерально-буржуазных теорий — этот вопрос пока остаётся открытым.
Автор: Павел Викторович Фукс. Иллюстрация сгеренирована ChatGPT.
